ГЛАЗА ЧУДОВИЩ

Майор Волков спускается по Большой Наклонной улице широким нетерпеливым шагом, обгоняет зазевшихся велосипедистов. Они ругаются вслед, но он не слушает. Меньше всего ему интересны сейчас чьи-то выкрики. У него – дело. Важное. Срочное, давнее, если не всей жизни, то последних лет точно.

Дело, доведённое до конца. Других он не терпит.

Под лучами редкого городского солнца переливается кожаной чернотой портфель майора. В нём то самое дело. Пухлое, затасканное по инстанциям и кабинетам, даже где-то битое, но – целое. Собранное собственноручно. Личные данные, найденные по крупицам, как обрывки порванного в клочья листа. Признания пособников, тех, кого получилось напугать ещё сильнее. И показания жертв... Тех, кто остался в живых и сохранил хоть крупицу рассудка. Теперь, оглядываясь назад, майор удивлялся, что такие и впрямь нашлись. У него, человека привычного, и то кровь леденела, когда они рассказывали, что им пришлось вытерпеть. А эти свиньи в отделанных заграничной древесиной кабинетах скукоживали жирные рожи и отмахивались, мол, вы что, хотите, чтобы мы принимали во внимание показания официальных сумасшедших?

"Вы же умный человек, зачем вы тратите на это время?" – якобы участливо интересовались подчинённые.
"У вас что, мало работы?" – скрежетало начальство по телефону.
"Не лезьте не в своё дело", – плевался главный хирург Военно-гражданского Госпиталя.С ним майор говорил дольше всего, но тот ничего не выболтал. Даже про регулярную пропажу лекарств. А через три дня его нашли мёртвым. Рядом валялся шприц и разбитая ампула, как раз из пропавшей партии. "Сам себе вколол", – писали потом газеты. Так на хирурга всё и списали, и расследование прекратили.

Умный ход, надо признать.

"Я могу вас понять, майор, у вас травма, но не стоит переносить её на меня. Дочь вы этим не воскресите".

Майор будто спотыкается, сжимает зубы и хватается за шею. Трёт кожу под воротником и гадливо отряхивает руку, точно смахнул какую-то мерзкую склизкую тварь. Приводит в порядок дыхание, поправляет фуражку – и протирает очки, которые от резкой остановки всё равно чуть не слетают. Дужки совсем ослабли, починить надо.
Коричневые линзы отражают почти безоблачное небо. Он мог бы улыбнуться. Но сейчас не до улыбок. Редкая погода – в этом проклятом городе ведь не дождёшься солнца.

Надя всегда ждала. Просила, чтоб тренировки отец проводил только при солнце. Отец не уступал и выгонял её на пробежку в любую погоду. Даже в дождь. С одной из пробежек она не вернулась. Он ждал её у старта больше двух часов, прошерстил лес, город, поднял на уши участкового, в бешенстве перетряс квартиры всех ухажёров и подруг, но дочери не нашёл. В час ночи вернулся домой и увидел, что шкаф её пуст почти: нет половины одежды, нет любимых книг… Нет большого походного рюкзака, который он подарил ей на пятнадцатилетие.

Майор одёргивает себя и быстро шагает дальше.

"Это тебе никто не поможет, урод", – повторяет в мыслях и сжимает ручку портфеля крепче.

За поворотом показываются бледно-зелёные стены детской поликлиники. Запылённые почти до матовости окна игнорируют солнце, не ловят и не отражают.
Глядя на них можно решить, что на улице очередная пасмурная серость. На двери поверх облупленной оранжевой краски объявление:"Диспансеризация! Неприёмный день!" Не обращая внимания на мятый лист, майор распахивает дверь, та панически скрипит и захлопывается у него за спиной.

По серым коридорам поликлиники он шагает ещё шире. Не смотрит по сторонам. Нельзя. У него дело, нет времени на воспоминания.

Что с того, что он когда-то шёл с простуженной Надей по этому самому коридору? Она с подружками переела мороженного и кашляла беспрерывно… Он замотал ей горло своим единственным шарфом, отчитал:"Сколько раз ещё я буду напоминать про режим и дисциплину?" – и привёл сюда. Табличка на двери висела ржавая, буквы еле читались "дет. терапевт Аграфена Кузьминична Фукс". Но за дверью оказалась - не она.

"Табличка? Ну что вы, Георгий Викторович, она с довоенных времён здесь висит, как мне говорили. А в госпитале у меня законный выходной, вот и помогаю. Сами знаете, как у нас с кадрами".

После того приёма майор – точнее, старший лейтенант – и заподозрил неладное. Он знал проклятого докторишку давно, их практически вместе распределили в город, они на соседних местах ехали (Наде едва исполнилось три, она до слёз пугалась поезда).Тощий, как скелет, с лицом, как у скелета – будто на череп натянули идеально
распрямлённую кожу без единой морщинки – доктор вымораживал с первых минут. Особенно – глаза. Почти бесцветные. Водянистые. Не нашлось для черепа
нормальных и вставили первое, что попалось под руку: глаза от мёртвой рыбы.

И когда эти глаза на приёме осматривали Надю… Нет, он не делал ничего лишнего, всё чётко и профессионально, но глаза… Ползали по её дрожащей от кашля и неприязни фигурке, как слизняки. Майор насилу дождался выдачи рецепта, схватил дочь и выскочил вон. Очнулся лишь у входа в аптеку. Лекарство, кстати, помогло: уже через пять дней Надя пела любимые песенки и не вспоминала про болезнь. А отец её, напротив, вспоминал постоянно. Можно было
восстановить тренировки, но выздоровление дочери не отменяло подозрений. "Если чудовище тебя спасло, это не значит, что оно чудовищем быть перестало", –  наставлялего дед прежде.

И оказался прав.

Майор доходит до нужного поворота. Из-за него слышатся чьи-то голоса. Видимо, детей с диспансеризации уже пригнали сюда. Он вовремя.

Щёлкает застёжками портфеля и достаёт из папки нужный лист. Перечитывает почти выученные наизусть
строки, закрывает портфель, поворачивает за угол – и замирает.

У кабинета на скамейке гурьбой жмутся десятка два детишек. Лет двенадцати, не младше. Все лохматые, в мятой и безразмерной, как с чужого плеча, одежде, с
ссадинами на локтях и коленках. Кто-то замечает майора, поворачивается к нему и смотрит с прищуром совсем не детским, острым и внимательным. Значит, школу выживания уже проходят. Вот только против так называемого доктора она не поможет. Судя по словам жертв – тут ничего не поможет. Нет того взгляда, который вырубит ток в электрошоковой установке, вынет железные иглы из вен, разобьёт решётки на окнах и дверях и, главное, заглушит то, что выжившие называли Голосом. С глазами, навсегда застывшими в приступе ужаса, они шептали, что Голос везде, что Голос – всегда, что Голос – всё. И что однажды они не справятся с собой и сделают то, что он говорит.

Сколько уже таких детей заходило в кабинет в прежние года, пока майор из последних сил совмещал работу, расследование и попытки не вспоминать ? Сколько из них потом вместо родного дома попадали – в другое место? И не возвращались.

Тошно.

Но сейчас не время терять самообладание. Не теперь, когда он почти у цели. Тех детей уже не спасти, но майор здесь, майор совсем рядом с…

…С могильным камнем с тонкой табличкой "Волкова Належда Георгиевна".
Лучик солнца.
Единственная дочь.
Надежда...
Беглянка.
Нашлась – но слишком поздно.
"Она сама выбрала побег. Вы бы её не спасли, капитан. Да и обстоятельства смерти…"
"Заткнись!" – хотелось крикнуть ему. Схватить за горло, выдавить проклятые глаза и вырвать мерзкий язык. Обстоятельства?! Её нашли недалеко от загородного
санатория, который числился в подчинении Госпиталя. В каком-то сарае. Причина смерти – послеродовые осложнения. Но где ребёнок? Как его искать? Когда она
родила, где, от кого? В институте за ней вилось много парней, но из города никто не уезжал, а по срокам, которые примерно установили, забеременела она уже после побега. Правда, говорили про какого-то мажора на лиловой иномарке… Но его и след давно простыл.

"Я хочу нормальную жизнь! Без режимов и тренировок! Без этой твоей муштры! Без этого города! Без теб…"

Ей тогда хватило совести испугаться и не договорить. Майор холодно на неё посмотрел во все глаза – она ненавидела, когда он так делал, ненавидела его глаза, и
он это знал – холодно влепил пощёчину и запер в комнате на сутки.

"Цыц!"– рявкает кто-то. Воспоминания рушатся, и перед майором снова коридор. Вконце – памятная до последней трещины дверь, а возле грузная низкая женщина в пёстром платье. Майор разминает плечи и идёт к кабинету. Женщина оборачивается на шаги, но военной формы не пугается и преграждает путь, как валун.

– Вы кто? Туда нельзя! – басит она.

Майор протягивает руку и оттесняет её, но она упирается и враждебно надувает щёки. Одно лицо с чинушами, которые точно так же тормозили рассмотрение дела.

– Я заведующая и...
– Мне плевать, – чеканит майор. Дети сзади смеются, она отвлекается на них, и он толкает её к стене, убирая наконец, с пути. Но она проворно вцепляется ему
в рукав.
– Доктор не велел, – огрызается ещё злее.

Майор опять сжимает зубы. Ладно, сама напросилась.

– На доктора мне тоже плевать, – он опускает голову, и очки, благодаря расшатавшимся дужкам, легко сползают следом. Майор пристально смотрит. И заведующая послушно отскакивает – как змею увидела.

На разноцветные глаза майора так реагируют многие. Он привык. И даже научился пользоваться.

А вот Надя привыкнуть не могла. Ей глаза достались нормальные, карие, материны. Но оно и понятно: "ненормальность", как Надя это называла, передавадась в роду майора лишь мужчинам и через поколение. Его отец был сероглазым. Зато у деда один глаз был карим, а второй – голубым. В точности как и у майора. Он пытался объяснить дочери, но она лишь морщилась. А на первые свои заработанные деньги купила ему
очки. Вот эти самые. "Чтоб люди меньше видели".
Майор оскорблённо забросил их куда подальше и стал носить лишь после её похорон.

Так что надо их починить, да. Надо. Сегодня же вечером.
А пока – дело.

Резко открывает дверь и входит в кабинет. Мелкий пацан – куда мельче тех, что ждут в коридоре, дёргается и отскакивает от рук доктора. Кажется, тот собирался осмотреть ему лицо.

Здесь больше он ничего осматривать не сможет.

Майор без лишних слов подходит к столу, отстраняет пацана и бросает под нос доктора лист с приказом.
Доктор лист даже не замечает, смотрит на майора поверх очков. Если б тот его не знал столько лет, то решил бы, что глядит он… с удивлением? Но этого гада никогда ничего не удивляло. Даже манера речи его, сухая и монотонная, напоминала речь актёра, который, преодолевая все стадии брезгливости и апатии, повторяет вслух надоевший сценарий. Приходится стукнуть кулаком по столу, чтобы гад перестал глазеть и взял в руки бумагу.

Вот оно. Наконец-то, после стольких лет. Мальчишка на стуле ерзает, майор сурово на него оборачивается, и он затихает. Снова переводит взгляд на доктора. Лицо того
снова спокойно и равнодушно.

Равнодушно к приказу о лишении всех полномочий. Привилегий. Должностей. Звания.Даже казённой квартиры. Лишении всего, что делало его жизнь достаточно спокойнойи комфортной для безнаказанного занятия своими зверствами. По приказу из Главного Штаба.

– Вижу, вы собрали все подписи и печати, – констатирует… этот.
– И не только здесь, – заверяет майор. – Остальное тебе вручат после официального вызова на дознание.
– Весьма любопытно.

Майор никак не реагирует. Провоцирует, ну конечно, что он ещё может делать? Теперь – ничего.

– Тем не менее я настаиваю, чтоб вы дали мне закончить осмотр детей.
– Нет.
– Дети нуждаются в…
– Ты ослеп?! – всё же срывается на крик. – С момента, как я передал тебе бумагу, ты не имеешь право даже смотреть в сторону медучереждений нашего ведомства. Проваливай!
– Здоровье этих детей…
– Ты пальцем больше к ним не притронешься. А об их здоровье позаботятся родители!

Стул под мальчишкой опять скрипит, а доктор наклоняет голову.

– Вы разве не видели объявление?
– Не заговаривай мн…
– Сегодня медосмотр проходят старшие группы детского дома. Они сироты, есливам так понятнее, майор. Это их единственный за год шанс провериться у врача, а других терапевтов…
Висок простреливает разряд бешенства – и майор хватает "терапевта" за халат так, что ткань трещит.

– Если так понятнее тебе, то и я, и все, кто читал твоё дело, знают, для чего тебе эти проверки. Мы ещё не знаем, куда ты деваешь детей, но это вопрос времени.
Как и уголовный суд.
– Там их хотя бы кормят.

Майор отбрасывает от себя гада тем же брезгливым жестом, каким вытирал на улице шею.

– Пшёл вон, – командует майор.

Этот больше не говорит ни слова. Достаёт из стола чёрный портфель, точно как майоровский, убирает со стола все вещи, складывает туда же и халат. Снимает со спинки стула пиджак, перекидыавает через локоть, а поверх жидких зализанных волос надевает тёмный берет. Смотрит неживыми глазами. Майор снова доволен своими очками: они всё окрашивают коричневатым, и можно не видеть водянистого оттенка этих трупных глаз. А они поворачиваются к мальчишке на стуле, но майор инстинктивно заслоняет его.

Практически бывший военный доктор покидает кабинет и беззвучно затворяет дверь. Но тишина длится недолго: почти сразу в коридоре начинает голосить заведующая.

Мальчишка фыркает.

Майор смотрит на него.

– Ты ещё здесь?
– А чё спешить? В клоповник не опоздаешь.
– Клоповник ?
– Детдом, – нарочито безразлично поясняет парень и нервно болтает ногами.

Майор ослабляет галстук, ищет окно, но вспоминает, что здесь его никогда не было. Как нарочно, чтоб дольше держался в воздухе липкий запах парфюма этого… типа.
Сладковатый, будто от раздавленного насекомого.

– А круто вы его уделали!
– Что?

Парень ещё не ушёл?

– Дохляка этого, ну! А он сказал, что Фимка и Нютка с ним поедут.
– Теперь не поедут.
– Вы военный, да? А кто по званию? Как вы его приложили, этого чм…
– Не выражаться! – оборвал майор.

Парень резко стих. На лоб его упала нестриженная чёлка, закрыв всё лицо тенью.

Черноволосый. Мелкий. Прямо как Надя. Она в таком возрасте тоже щуплой и лохматой была, самая маленькая в классе. Надя, Надя… Да, её ничто не воскресит. И ребёнка её, его внучку или внука, уже не найти. Но зато теперь другие дети станут пропадать чуть реже.

Мальчишка несмело сползает с высокого стула и идёт к выходу.

– Подожди, парень.

Парень не оборачивается. Майор сам не понимает, зачем, но за два шага догоняет его и хватает за плечо. Мальчишка дёргается, но не отбегает, а напротив берёт и толкает головой в живот. От неожиданности майор чуть не падает, удерживается за шкаф, но очки – они опять слетают. Прямо парню в руки.

Майор видит теперь не только чёрные волосы, но и болезненную бледность лица. Проступающий синяк на щеке.
– У… У в-вас… – нагловатый мальчишеский голос отчего-то дрожит. Впрочем, вариантов немного. – Г-глаза…

И он пугается, ну конечно. Ребёнок же, чего удивляться…

– Слушай, парень, – со всем терпением начинает майор. – Не бойся. Это нормальное явление, очень редкое, но нормальное.
– Эт… эт у в-вас… П-по-настоящ… настоящему?

Да он дрожит! Губы прикусил, сейчас кровь пойдёт. Что с ним?

– Конечно, настоящее, – он выскребает из себя память о том, как говорил с дочерью, когда она плакала.  Положить руки на плечи. Опуститься на колени, посмотреть глаза в глаза…

"Что?"

Мальчик моргает, и там за чёлкой сквозь слёзы…

"Не может быть!"

Майор подносит руку, убирает вихры со лба ребёнка – и смотрит.

Смотрит на мальчика с разноцветными глазами.

​