Закари занял место за стойкой и коротко огляделся. Казалось, что здесь не было никого, кто подходил бы на роль лесоруба, о котором говорил Арчи.

Верно — тот не хотел приближаться сразу, выжидал момент или приглядывался с каждой стороны. Запаздывал. Струсил — всё может быть, и все слова были только мальчишеской трелькой. Это могло быть что угодно.
Но-но, ну нет, Закари, нет — он же знал, в чём тут правда. В нём уже зашевелилась та часть: вьющаяся мурена с режущим жирную мякоть мозга гребнем — тонкая, длинная паранойя.
Вооружённый ею, зайдёт ли он так глубоко, чтобы начать подозревать Арчи, который спасал его жизнь, а затем ещё раз, и второй раз, и на третий раз; она ли — имела над ним такую власть? Да, да, имела.

Правда в том, что та бойня — не случайность. Законников к ним привели. Потому что среди них есть крыса. Неизвестно, от кого кормящаяся, ведущая свою великую игру.

Или это ширма, что напрыгивала и надрывалась в попытке прикрыть слишком шумную и большую настоящую правду: убийство Кайсара было ошибкой. Наконец вызревшей и протёкшей чёрной полосой. Закари не мог выносить, как Кайсар на него смотрел: как на выродка. Которого время от времени нужно хватать за загривок, встряхивать, долбить зубами об землю и вжимать в пыль — потому что по-другому он не понимал. По-другому нельзя. Да, может, он не понимал, нельзя. Прозорливость родом из единственного светло-голубого глаза и тайный ажурный расчёт, показывавшийся только в сопровождении слабой улыбки — вот литол, ложившийся промеж шестерней. И Закари какой-то своей частью мог бы скучать по Кайсару — но в памяти только пенилось ядовитое бешенство, тронешь — оно выгибалось, трещало в голове гремучей змеёй.
А на Арчи Кайсар смотрел иначе. Сам Арчи смотрел на всё иначе. А Закари просто отстранили — так бережно. Чужими руками, его собственными руками — так же, как Арчи убил Кайсара его руками. Затем его попросили уйти и не мешать. И он ушёл — убежал. Потому что... похоже, больше ни на что был не способен.

Если бы сейчас рядом был Арчи, тот, другой, прежний Арчи, он бы нашёл нужные юркие слова, смазывающие детали успокоением и разворачивающие ситуацию в ракурс покрасивше. Но его здесь не было, не было его нигде, а если он бы и был, Закари не стал бы его слушать — все эти мысли и все эти дни собрались сегодня вместе и быстро вскипятили ему кровь.

Он огляделся, примеряясь, куда сделает первый бросок. Взгляд шатался между признаков лиц от стола к столу: трещины, рытвины и пуговичная гниль на картофельных клубнях. Никто по кругу не вызывал в нём ни особенного гнева, ни особенной радости. Ничего особенного, встала серость как тяжёлая муть в желудке, которую не удаётся выблевать.
Но вдруг: в этой косой, перекрещённой сетями окраине блеснула и потекла прочь маленькая серебряная рыбка — узнавание. Старик-призрак сидел в теньке и играл в карты в ореоле своих длинных пушистых светлых волос. Живая легенда, одинокий странник, он не принадлежал никому, был сам по себе.
Он едва мог рассмотреть карты, которые держал, поэтому игра шла медленно — но судя по его умиротворённому выражению лица, он выигрывал, сегодня был его день. Наверняка он огорчится, если их прервут. И если стрелок хотел попасть в цель, он всегда попадал, словно сам Господь направлял его руку.
Закари показалось, что стрелок на миг поднял на него свои огромные водянистые голубые глаза.

Присутствие легендарного стрелка, словно тот был ангелом-мстителем, отрезвило Закари: он совсем не хотел получить роковую пулю быстрее, чем сам успеет направить ствол.
И только он усвоил эту мысль, старик потянулся всем своим сухим телом вперёд, как ленивый кот, потрескал шишками на суставах пальцев, встал и ушёл, не тревожа прозрачный воздух. Вместе с ним из бара ушла вся свежая благостная атмосфера, он увёл её с собой, держа за талию. Всё снова стало погано.

— Мне не нравится твоё хмурое лицо. Оберни его ко мне целиком — вдруг ты всё же симпатичнее.

Он был уверен. Это было видно и искоса.

— Знаешь, что я сделаю? Я не буду тебя убивать. Я сделаю хуже: я отстрелю себе башку. И тебе не заплатят ничего за неопознанное тело.

Он был уверен, но и верил в чудеса, это было видно напрямую: он видел, что Закари не берёт его на слабо, а сделает так, как сказал.

— Убийца ещё спасётся, но самоубийца будет проклят. А стоит ли твоя бессмертная душа всего этого?

Он был болтун. Это и был тот самый странный лесоруб Арчи.

Ему снесло полчерепа, кровь и мозги расплескались, как пунш из чаши. С другой стороны оставшийся в одиночестве глаз смотрел упрямо и немного печально — взглядом уставшего трудиться мула. Он остался сидеть — мертвец за барной стойкой. Потом начал обмякать, терять равновесие, терять форму, свалился на пол.
Выстрел был для шума, а не для цели. Лесоруб-миссионер стал случайной жертвой.

Пошла цепная реакция.

Не чувствуя зова крови — нет, вся злость просто стянулась в тугой ком и оцепенела, с неё только сочился по капле мазут, — Закари вышел наружу на продольную дорогу, осмотрелся, почему-то ожидая увидеть что-нибудь особенное в начале города, затем в конце, но ничего особенного не было.